тропа к искомому пантеону вымощена обескровленными черепами. под ногами лязгают открытые челюсти, их немой крик вторит молчаливой нравственности - у гуманизма закончилась нотная грамота, и теперь в забвенном молчании гниет совесть.
по закону энтропии однажды обращенный в действие механизм лишен обратной силы. как время или выбор не имеют линейности, так и внутренняя система людских принципов не знает точки устойчивости. нет ничего более постоянного, чем временное. твердость мнений, нормы морали, увековеченные законы - все рано или поздно обречено стать непригодным. одна эпоха неизбежно сменяет другую, закостенелая структура власти дает трещину на закате и осыпается на рассвете, валюта человеческих жизней то крепнет, то обесценивается. каждая из этих перемен влечет цепную реакцию из душевного коллапса, адаптации и смирения, но в конечном итоге именно это - самый верный путь к прогрессии. цель оправдывает любые средства. к сожалению или нет, но у любого желания есть цена. вопрос лишь в готовности платить.
а ещё нести ответственность. за разоренные чужие судьбы, их громогласную боль, ядерные слезы, за искалеченные сердца и помноженные гравюры эпитафий. люди - истинные эгоисты, чьи мысли тоннельно сконцентрированы на самих себе. на частном. анхель же предлагает расширить фокус и посмотреть на общее. выживание целого вида невозможно без упразднения того, что либо родилось неликвидным, либо таковым стало. это сухая, отвратная, но все же правда. и вместо того, чтобы вопрошать „когда все это закончится?“, лучше узнать, когда все это началось.
дом - понятие условное.

порой это просто стены, внутри которых воздух тяжелеет от неозвученных приговоров.
эвелин поет в квинтах, квартах и септимах о чужеродном мире, новых координатах в солнечной системе их утилитарного права на эксклюзивность, где чистота крови - определяющий фактор. в познаниях матери столько языков убеждения, но ни один из них не находит своего слушателя. отец врожденно глух на любого рода сопротивление, слеп на инакомыслие, нем на голос, что звучит вне партитуры его догм. выстроенный за сотни лет идеологический фундамент не в силах разбить в одночасье. но можно сделать другое. заставить молчать ту, чьи доводы граничат с позорным сюрреализмом.
ее мелодия обрывается хрустящей паузой. тонкая линия шеи оказывается уязвимее любого довода, звуки складываются в один-единственный аккорд, сухой и окончательный. музыка больше не звучит.
кровь позора не прощает.

когда на глазах умирает то, что тебя породило, целая вселенная сжимается до черной точки в глубине ребер. кислород опечатывает легкие, глаза фиксируют ядерную волну, вторую, третью. его относит прибоем назад, уолден накрывает веки решеткой из пальцев - скорая помощь не вызымает должного эффекта. его крик вспухает где-то под грудиной и не находит выхода, горло будто залито свинцом, язык прилипает к небу.
ноты шейного хруста продолжают звучать дольше, чем длится сам звук, и это повторяется снова и снова, как затянувшийся раскат.
волна схлынула тогда, но радиация осталась.

она медленно оседает в тканях памяти, перепрошивает восприятие, делая любое „живое“ временным по умолчанию.
в детстве мир действительно чудится ярче. его оттенки разрастаются с каждым новым опытом, палитра воспоминаний полнится цветовым спектром. красок много, но не понимания. осмысленность приходит сильно позже, как и формирование понятий и собственных законов. поэтому тогда, в неряшливые семь, анхель едва мог рассудить правых и виноватых. за него это сделали другие - те, что разделили мир на полюса, классы, иерархии, на весь этот двойственный поток, не терпящий полумер. все однозначно: одна религия, одна структура, один бог. анхель мучается от неудобных вопросов самому себе „а что, если..?“, допускает некую вариативность, за которую могильно расплатилась мать. позиция наблюдателя кажется непростительно пассивной. но что, если..?
однажды за эту однозначность придется платить всем.
господство чистокровных обернется инбридингом  - вопрос не из разряда „если“, а „когда“.
изничтожение несогласных и дрожащих тварей в противовес имеющих право - контрпродуктивно.
удержание власти путем безразборного насилия - прямой путь к всесторонней ненависти.

анхель по-настоящему изумлен пропагандируемой недальновидностью. годами позже он раскладывает на мыслительный постамент все прочие вероятности, отрисовывает диаграммы, сводит в единый алгоритм демографию, магический потенциал и поведенческие паттерны.
в его сознании политика давно перестала быть лозунгом. теперь это уравнение с множеством переменных: семья - коэффициент; смерть - поправка к расчету; идеология - производная от страха. а страх в его саморегулируемой системе обязан быть нормированным.
он против искусственно выведенной преданности. идеологически душа должна трепетать по доброй воле.
мортимер не желал вникать в иные мнения. мир, по его убеждению, вне оговорок и дискуссий принадлежит голубому резус фактору по праву рождения. любое несогласие приравнивается к дефекту, как и сомнение к измене.
анхелю видится иначе.

дрессировка веры равняется порождению латентной ненависти, что рано или поздно обернется внутренним террором. тот, кто насильственно подчинен, лишен воли и не предан, временно выключен. нет смысла держать подле марионеток без собственного импульса.
власть, построенная на принуждении, неизбежно потребует увеличения дозировки.
каждая жизнь безусловно важна, это так, дело лишь в степени этой важности, в её вариативности ( смотри шире ).
концепция мира, где каждый равен - утопия. каждый имеет право на вздох лишь при условии, что знает свое место и не стремится занять чужое.
найти того, чьи мысли движутся в том же ритме, - редчайшее совпадение частот.
айви никогда не стремилась быть зеркалом, она была гладкой поверхностью воды, принимала форму его мысли, не искажая ее. она слушала так, будто слово - доверенный предмет, который просто нужно удержать. не спрашивала лишнего, не раздвигала шторы там, где был в господстве полумрак.
постепенно в этом непривычном спокойствии возник третий пульс. чарльз рос, как растет линия, если ее не прерывать. анхель смотрел на него как на нечто, что однажды сможет продолжить фразу, если он сам ее не договорит.

до чего замутненная фантазия.

декабрь семьдесят девятого начался избыточно светло: слишком много стекла и навязчивых отражений. когда стекло начинает плавиться, оно теряет форму быстрее самих лиц.
снова что-то умирает на расстоянии вытянутой руки, снова пространство схлопывается быстрее, чем он успевает вдохнуть. анхель делает шаг и понимает, что проиграл тысячу вероятностей, не сумев предугадать всего одну. пламя не реагирует на волю. время не замедляется по требованию. нет ничего более постоянного, чем...

в его сознании звук хруста и огненный шепот различны по тембру, но до блядства одинаковы по сути.
общество дестабилизировано. а еще остро нуждается в новом пастыре, что обязательно учтет все ваши желания.
теперь вопрос не в готовности платить.
вопрос в том, готовы ли вы жить в мире, где счет выставляет он.