| «у любой любви есть год спустя»
[indent] Артур высок, худ и угловат — его тело будто собрано из проволоки, добрых намерений и старых маггловских деталей, которые не состыковались идеально. Рыжие волосы, когда-то яркие, как пламя, теперь тронуты ранней сединой на висках — серебряные нити, которые Молли когда-то гладила пальцами, а теперь не замечает. Под глазами — синие круги, похожие на размытые чернильные кляксы, карта хронического недосыпа, которую не скроют никакие чары. Его мантия всегда в пятнах от смазки и заклинаний, из карманов торчат медные провода, резисторы, зачарованная отвёртка (украдена у маггловского механика в 1974-м, и он до сих пор чувствует лёгкую вину) и иногда — детские носки, которые он забрал в стирку и забыл отдать. У него длинные, цепкие пальцы с вечно грязными ногтями — руки человека, который трогает мир иначе, чем все. Он ощущает каждую деталь, каждый винтик, каждую неровность. Левая ладонь иногда подрагивает — с тех самых пор, как он сжимал маленькую холодную руку в больнице Святого Мунго. Он не говорит об этом. Никогда. Глаза у него добрые, но очень усталые — когда-то они смеялись, теперь чаще смотрят мимо. В них поселилась пустота человека, который слишком много раз просыпался посреди ночи с чужим именем на губах. Артур Уизли — человек, который разучился просить о помощи. Он привык, что его просят другие: Молли — быть дома, Орден — быть на задании, дети — быть отцом, Министерство — делать вид, что ничего не происходит. Между этими четырьмя требованиями он распят, как старый каркас для палатки, который вот-вот переломится под тяжестью собственной ткани. Он не герой. Он никогда не был героем. Он был тем, кто чинил тостеры и верил, что магглы интереснее драконов. А стал тем, кто чинит радиоприемники для Ордена, заливая их собственной кровью, когда порежется о проржавевший провод.
[indent] [indent] [indent] [indent] zoloto — перевоплотиться
[indent] В час, когда Нора затихает (настолько, насколько может затихать дом с четырьмя живыми мальчишками и одним мёртвым, чьё имя никто не произносит), Артур стоит на пороге спальни. Он делает это каждую ночь. Луна дробится в стекле, и её осколки ложатся на лицо Молли, превращая его в маску незнакомки, которую он когда-то знал. Она спит, свернувшись калачиком вокруг огромного живота — шестого, ещё безымянного. На тумбочке, рядом с пустым флаконом из-под тонизирующего зелья, лежит оловянная ложка — единственное, что она взяла из дома родителей. Артур знает эту ложку на ощупь: он тысячу раз вертел её в руках, думая о том, как вытащить Молли из всего этого. Но он не знает, как вытащить себя.
[indent] Он хочет одного: испариться. Не навсегда. Не из трусости. А так, чтобы на пару часов сбросить с плеч бетонную плиту этой войны — доносы, тёмные метки, взгляды сослуживцев, которые не уверены, можно ли ему верить, и взгляд Молли, который когда-то был полон любви, а теперь полон тонизирующего зелья и глухой, застарелой боли.
[indent] Он хочет, чтобы их файлы стёрли. Чтобы в папках с грифом «секретно» остались пустые листы. Чтобы они с Молли стали никем — для всех, кроме друг друга. Чтобы она снова пила не зелье, а вино, и смеялась так, как смеялась в той съёмной квартире в Лондоне, когда он жарил ей хлеб на палочке.
[indent] В его голове это всегда выглядит как рассвет в пять тридцать. Они сидят на краю мира — может быть, на скале над океаном, — и дождь падает в воду, сливаясь с ней. Так, как они когда-то сливались. До того, как родились дети. До того, как умер Перси. До того, как она начала пить зелье, а он начал исчезать.
[indent] [indent] [indent] [indent] zoloto — непроизошло
[indent] Утро в Норе — это хаос, который стал настолько привычным, что его уже не замечают. Кто-то орёт, кто-то плачет, кто-то превратил ложку в головастика. Молли стоит у плиты, помешивает кашу, и её движения отточены до автоматизма — годы, годы, годы. Артур садится за стол напротив неё. Между ними — две тарелки, чайник и пропасть, которую нельзя перепрыгнуть.
[indent] Она поднимает глаза. Он смотрит в них ровно секунду, не больше. За эту секунду он успевает прочитать всё: усталость, гнев, потерянные мечты и тупое, вязкое чувство долга, которое держит их вместе лучше любых чар. Он делает шаг назад — в своей голове. Отодвигается, как от горячей плиты. Ничего не произошло.
[indent] Они уже так давно играют эту партию, что забыли правила. Будто бы нет войны. Будто бы его вчера не вызывали на допрос в Министерство — вежливый, ледяной допрос, после которого он полчаса отмывал руки, чувствуя грязь под ногтями. Будто бы её братья, Гидеон и Фабиан, не приходят к ужину с расцарапанными лицами и дикими улыбками людей, которые видели смерть вчера и готовы увидеть её завтра. Будто бы она не пьёт эту отраву каждое утро, чтобы не развалиться на части.
[indent] Будто бы их сын не умер.
[indent] Они не говорят о Перси. Это стало первым негласным правилом Норы: имя не произносят вслух. Не потому, что забыли — потому что каждое его произнесение разрезает Молли, как заклинанием Диффиндо. Но Артур видит его в ней каждый день. Артур знает, что Молли иногда хочет уйти. Не от него — от всего. От дома, от детей, от войны, от могилы под дубом.
[indent] «Ты всё ещё меня любишь?» — никогда не спросит Артур. Потому что боится ответа. А может, потому что знает его заранее. Она любит его так, как любят старый, протекающий дом: привычно, с раздражением на сквозняки, но без того жара, который когда-то заставил её сбежать из дома, выпрыгнув из окна на метле.
[indent] [indent] [indent] [indent] zoloto — эскимос
[indent] Нора — это дом. Но для Артура она часто становится льдиной. Он стоит посреди гостиной, слышит топот маленьких ног, звон посуды, крики «папа, смотри!», и всё это — далёкое, как радиосигнал с другой планеты. Его сыновья тянутся к нему, но он не всегда может ответить — потому что часть его уже откололась и уплыла. Министерство — вторая льдина. Там он разбирает зачарованные тостеры, чинит кипятильники, которые взрываются огнём, заполняет бумаги, зная, что их прочитают те, кто через неделю может прийти с обыском. Он улыбается коллегам, но за их спинами видит тени. Он чувствует, как мир сжимается, как кислород уходит. Орден — третья льдина. Там он не боец. Он — поддержка. Он не ходит в рейды, как Гидеон и Фабиан, — не потому что не умеет, а потому что Молли не переживёт ещё одного гроба. Он сидит в штабе, слушает сводки, чинит радио и переводит маггловские инструкции на руны, чтобы зашифровать сообщения. Он полезен — но не героичен. И каждый раз, когда он слышит, как братья Молли рассказывают о своих вылазках, он чувствует, как в груди ворочается чёрная, липкая зависть. Зависть к их свободе. К их праву умереть за идею. К тому, что они не обязаны возвращаться домой к флакону с зельем и могиле под дубом.
[indent] И он один. Посреди трёх льдин.
[indent] Артур часто уходит в сарай. Там, среди деталей и проводов, он садится на перевёрнутый ящик, кладёт руки на колени и смотрит в потолок. Немеют пальцы. Расширяются зрачки. Он не может позвать на помощь — потому что рядом с ним те, кому нужнее. Иногда, когда все засыпают, Артур идёт на кладбище. Он идёт к дубу, под которым похоронен Перси, и садится на траву, прямо на холодную землю. Он не разговаривает с сыном — потому что не знает, что сказать. Он просто сидит и смотрит на луну. В такие моменты он чувствует себя человеком, который упустил последний корабль.
| |
